Новости / Протесты

Когда силовики переходят на сторону протестующих, рассказал ученый, который анализирует протесты за последние 200 лет

20.02.2021, 13:06  / remove_red_eye 3372   / chat_bubble1

Решения людей в форме зависят от стратегических расчетов по поводу того, что произойдет с ними в будущем.

Когда силовики переходят на сторону протестующих, рассказал ученый, который анализирует протесты за последние 200 лет

Силовики разгоняют протестующих против инаугурации Александра Лукашенко. Фото использовано в качестве иллюстрации, svaboda.org

Алексей Анисин, декан факультета международных исследований и дипломатии англо-американского университета в Праге, рассказал Радыё Свабода о своих исследованиях. Одна из тем его научных работ — переход государственных сил безопасности на сторону протеста.

Кратко:

  • Если оппозиционное движение способно убедить представителей Вооруженных сил перейти на сторону протеста, это обычно определяет, произойдет ли революция.
  • Переходы могут происходить в медленной форме — со временем это может накапливаться.
  • Среди важнейших факторов, определяющих, произойдет ли такой переход — масштаб протеста и то, расширяется ли он в ответ на репрессии.
  • В исследовании я рассматривал все масштабные протесты от 1800-го до 2006 года, и наиболее успешными были ненасильственные, смешанные с невооруженным насилием.
  • Чем больше ресурсов оппозиционное движение может обрести и использовать, тем больше шансы на успех.
  • Важно иметь лидера или нескольких лидеров, которые могут вести переговоры от имени оппозиционного движения.

— Вы уже много лет занимаетесь исследованиями социальных конфликтов, включая движения протеста в авторитарных государствах. Можете ли вы сказать, что знаете некоторые главные факторы, определяющие успех или провал таких движений?

— Думаю, что да. Это один из наиболее исследованных и давних вопросов в изучении социальных движений — вопрос революции. Это интересная тема — ее изучают социологи, политологи, исследователи международных отношений, а также историки. И мне кажется, что в последние годы произошел взрыв в типах анализа, который применяется на фундаменте больших баз данных и наблюдений.

Количественные оценки показали, что присутствие множества людей на улицах долгое время может создавать, назовем это так, «непредвиденный сценарий», когда люди протестуют на улицах месяцами или даже годами. Это в некоторых случаях приводит к тому, что исследователи называют «сценарий окончательной фазы борьбы», где режиму приходится привлекать к защите службы безопасности или армии. И здесь исследователи соглашаются, что в таких ситуациях, где могут произойти решающие процессы, ключевым фактором становится поведение вооруженных сил той или иной страны.

Если какое-то социальное движение или оппозиционное движение способно убедить представителей Вооруженных сил пойти от правительства и перейти на сторону протеста, это обычно определяет, произойдет ли революция.

— Одно из ваших исследований касается стран, которые были под коммунистической властью в конце 1980-х. И вы как раз рассматривали там переход служб безопасности на сторону протеста. Что вы увидели в этом исследовании? Что было для вас новым?

— Спасибо, что упомянули это исследование, оно недавнее, и я там увидел много нового. Эти важные революции многие изучали, и ваша аудитория знает, что 1989–1990 годы были определяющими в формировании посткоммунистических обществ.

Все эти европейские революции, кроме румынской, были ненасильственными. И были разные стадии, во время которых оппозиционные движения поощряли военных и службы безопасности перейти на их сторону. И я в своем исследовании утверждаю, что эти стадии зависели от того, предлагало ли правительство оппозиции реформы. Я отследил случаи перехода на сторону протеста как во время первой, так и во время второй стадии.

Политолог: Если насилие «силовиков» законно, то чего они так боятся? Спасителей страны в любом обществе чествуют, а их портреты везде сияют

На первой стадии люди выходят на улицы, это огромный протест, он тянется несколько недель или месяцев и поощряет представителей Вооруженных сил или перейти на сторону протестующих, или просто не подчиняться приказам правительства участвовать в репрессиях. Такое произошло в нескольких странах. А в других странах правительство предлагало движениям протеста уступки, а когда эти уступки не были приняты, тогда уже начинался переход Вооруженных сил на сторону протеста.

Интересный случай Румынии — в этом контексте он был единственным, где оппозиция применила насилие. На улицах Бухареста было значительное количество жертв, и в это время произошел переход части Вооруженных сил на сторону оппозиции. Наверное, часть вашей аудитории знает, что в Румынии была довольно кровавая революция, на контрасте с Восточной Германией, Чехословакией, Болгарией или Польшей.

— Одна из ваших статей как раз касается случаев перехода служб безопасности на сторону протеста, и вы там рассматриваете факторы, влияющие на то, произойдет ли такой переход. Насколько масштабным должен быть такой переход, чтобы он считался в том вашем исследовании? Например, в нынешней Беларуси есть десятки, а возможно, и сотни людей, которые покинули силовые структуры во время протестов, когда начались репрессии. Некоторые из этих людей сейчас в эмиграции и открыто высказываются против правительства. Есть люди внутри служб безопасности, которые предоставляют информацию, включая видеозаписи. Считалось бы это в вашем исследовании случаем перехода, нужны ли какие-то фигуры из высших уровней иерархии, чтобы случай страны подпадал под это определение?

— Это очень практичный и важный вопрос. Как раз сейчас его обсуждают исследователи, изучающие этот феномен во многих странах – американские, британские исследователи спорят, какое определение можно использовать во всемирном масштабе.

То, что вы описали о Беларуси, возможно, будет случаем перехода. Как раз в этом исследовании, которое вы упомянули, где рассматривается большое количество движений и моделей перехода силовиков на сторону протеста, критерий такой — что делают представители служб безопасности, связанных с государством, рвут ли они с ней связи и публично объявляют, что поддерживают оппозиционное движение.

Политолог: «Придут к каждому, надо быть к этому морально готовым»

В зависимости от того, насколько публичными были эти случаи, их можно классифицировать как переход. Много таких случаев, мало ли, уже за пределами определения. Было бы очень трудно определить какой-то порог, за которым количество таких переходов становится революционным, а до которого остается обычным.

Мне кажется, это то, что должны сделать будущие исследователи, так как можно посмотреть на исторические движения и замерить, сколько субъектов перешли на другую сторону, кто они были и от кого они убежали. Могут быть вещи, которых мы не знаем. Вокруг вопроса, который вы задали, как раз сейчас идут споры. Надеюсь, мой ответ вас удовлетворил.

— Но сами по себе факты перехода сил безопасности на сторону протеста, возможно, важнейший фактор, позволяющий предсказывать, будет ли протестное движение успешным, это так?

— Абсолютно правильно, на 100 процентов. Также интересно на это посмотреть в контексте демократизации. Ведь новейшие данные показывают, что демократическая революция обычно этим сопровождается — вооруженные силы переходят на сторону оппозиции или выражают ей поддержку. И мне кажется, что это практический механизм, который мы должны понимать в сегодняшнем контексте и в Беларуси, и в других местах.

Политолог: Силовики в сегодняшней Беларуси — это каста неприкасаемых. Но в этом и опасность для Лукашенко

— Можно ли тогда сказать, что это хороший знак для долгосрочных перспектив белорусской оппозиции, если в вашей классификации это случай страны, где зафиксирован переход силовиков на сторону протеста?

— Причина в том, что переходы могут происходить в медленной форме — например, что-то случается, и несколько человек делают это в течение нескольких недель. С течением времени это может накапливаться.

Также могут происходить так называемые «бюрократические переходы» — обычно их изучают отдельно, так как это люди, работающие в бюрократическом аппарате, а не в структуре безопасности или в военной структуре. Когда вместе с переходами военных происходят бюрократические переходы, можно уверенно говорить, что правящий режим теряет контроль над властью.

— У вас есть статья о факторах, которые определяют, произойдет ли переход служб безопасности на сторону протестующих, и вы там говорите, что нет какого-то одного условия, которое бы это предопределяло. Но есть набор условий и разные пути, разные комбинации. Возможно, важнейшие факторы — это масштаб протестного движения и то, что вы называете «обратный результат репрессий», когда они вызывают еще более масштабные протесты.

Этот фактор, опять же, непросто определить. В Беларуси в первые три дня после выборов произошло масштабное насилие — силы безопасности использовали светошумовые гранаты, стреляли резиновыми пулями, но в последующие дни масштаб протестов увеличился. И это можно было бы считать «обратным результатом репрессий». Но сейчас, в зимние месяцы, происходят локальные протесты, а репрессии продолжаются. И некоторые люди пессимистично смотрят на ситуацию и говорят, что движение протеста отступает, так как на улицах уже нет сотен тысяч людей. Опять же, в вашем исследовании рассматривалось бы это как «обратный результат репрессий»?

— Я следил за белорусскими протестами изначально и за теми событиями, которые вы упомянули. И мне кажется, могут быть основания считать, что это случай, когда репрессии усиливали протест, но в то же время власти были в этом смысле очень осторожные.

Хорошо известно, что, если правительство устраивает массовое убийство гражданских протестующих, информация об этом «вирусно» расходится по всей Вселенной. И у меня есть несколько исследований, где я сравниваю массовые убийства протестующих. Определение массового убийства в этом случае — инцидент, когда убивают десять или более человек. И я был удивлен, что смертных случаев было не настолько много, как я думал. Хотя и применялись светошумовые гранаты, и, возможно, несколько человек даже погибли, мне кажется, что события в начале протестов были недостаточными, чтобы подпасть под такое определение.

Глава правозащитного центра: «На самом деле мы еще не знаем, сколько судей подали заявления об уходе»

Квалифицировались бы эти события в базе данных как «обратный результат репрессий»? Похоже, да, ведь произошли репрессии, а вслед за ними вырос масштаб протеста. Но что касается этого трансформационного элемента, то я не думаю, что произошло достаточно.

Можно вернуться на сто с чем-то лет назад. В России произошло массовое убийство в «кровавое воскресенье» в январе 1905 года. Происходил большой ненасильственный протест против царя во главе со священником, и десятки людей были убиты, и этот случай спровоцировал первую российскую революцию.

И через 100 с лишним лет в Беларуси мог быть спровоцирован подобный процесс, но, мне кажется, что репрессий для этого было недостаточно и режим понимал, что он делает.

— То есть вы считаете, что нескольких смертей, которые произошли во время протестов, было недостаточно для того, чтобы белорусское общество нанесло ответный удар? Возможно, вы имеете в виду, что этого не хватило, чтобы вызвать насильственные протесты? Или вы говорите что-то другое?

— Внутри страны этого явно было достаточно, чтобы увеличить мобилизацию. Но эта динамика также касается международной сферы, где возможен асимметричный ответ. В прошлом мы видели, что после того, как правительства совершали массовые убийства граждан, создавались мощные асимметричные группы поддержки, которые вливали ресурсы в эти страны и поощряли все большие протесты.

Я не знаю, в какой степени это произошло с Беларусью – уверен, что в какой-то степени это произошло, но незначительно по сравнению с инцидентами из прошлого, когда происходили массовые убийства. И я думаю, что это было стратегически просчитано правительством.

«Режим репрессирует даже тех, кто защищает права людей». Тихановская прокомментировала обыски в квартирах сотрудников и в офисе БАЖ

Возьмем пример Китая в 1989 году, где произошли массовые убийства на площади Тьяньаньмэнь. Там не было абсолютно никакого сожаления о жизни мирных граждан. И, к сожалению, в том случае репрессии в итоге сработали.

— Еще один фактор, который вы рассматриваете в статье о переходе сил безопасности на сторону протеста, — это поддержка режима извне. В случае Беларуси многие наблюдатели говорили, что Россия оказала решающее влияние и что это было сигналом для белорусских силовиков, когда Владимир Путин заявил в конце первой недели протестов, что готов послать силовую поддержку Лукашенко, если события выйдут из-под контроля.

Что показывает ваше исследование — насколько важна эта внешняя поддержка от мощного государства региона, чтобы режим остался у власти, даже если он непопулярен?

— Это одно из значимых условий, которые можно наблюдать. Интересно, что она чаще всего встречается в случаях гражданской войны и переходов на другую сторону, которые происходят во время гражданской войны. В случае Беларуси, я думаю, она очень значимая.

Если взять все случаи переходов, то этот фактор значителен, насколько я помню, в одной модели. И это больше всего касается насильственных конфликтов.

Можем ли мы сказать, что это самый главный фактор — внешняя поддержка? Похоже, что нет, но он важен.

Мы должны также принимать во внимание, что, когда мы изучаем такую переменную в количественных исследованиях, под внешней поддержкой подразумевается не только поддержка со стороны соседней сверхдержавы или ведущего мирового государства – это может быть любой набор стран, поддерживающих другую страну.

Поэтому тот факт, что российская власть выражала поддержку нынешнему белорусскому правительству, влияет на стратегическое планирование не только протестующих, но и нынешних служб безопасности в Беларуси. Ведь они знают, что, если захотят перейти на другую сторону, их могут заменить другими людьми, и они могут дорого за это заплатить. В мыслях сотрудников сил безопасности всегда присутствует наказание. Их решения всегда зависят от стратегических расчетов по поводу того, что произойдет в будущем.

Некляев: Если в Минске снова выйдет столько, сколько 16 августа, режим рухнет

— Одна вещь, которую вы упоминаете в этом исследовании, а также в других, — это то, что важность именно ненасильственного сопротивления для успеха протестов может быть преувеличена. Ведь вы указываете, что для перехода силовиков значение может иметь прежде всего масштаб протеста, а не его ненасильственность.

Но достаточно ли масштабных насильственных протестов? Ведь некоторые исследователи могут сказать: да, сама по себе ненасильственность не определяющий фактор, но она позволяет присоединить к протесту больше людей. Такие протесты имеют больше шансов приобрести большой масштаб, и это увеличивает шансы на успех.

— Да, я думаю, что это сложная тема. Сама по себе ненасильственность — не причина успеха. В сфере насильственных вооруженных конфликтов — а в наших данных насильственность определяется именно как вооруженный конфликт — за последние 100 лет человеческой истории было значительное количество случаев перехода на другую сторону в контексте гражданской войны. Там очень важен масштаб кампании, так как большие группы повстанцев могут во время гражданской войны убедить правительственные силы безопасности перейти на их сторону.

Мое утверждение в упомянутом исследовании основывалось на глобальной исторической перспективе: многие переходы на другую сторону происходили во время гражданских войн. Возвращаясь к вопросу размеров – ненасильственное сопротивление должно применяться в очень большом масштабе.

Пожалеют ли белорусские силовики о том, что они делали с протестующими?

В другом своем исследовании я рассматривал смесь ненасильственного сопротивления с невооруженным насилием — такие вещи, как бунты, поджоги машин, попытки захватить парламент. Эти стратегии также играют значительную роль – смесь ненасильственности и невооруженного насилия.

— А если вы говорите о значительной роли, что вы имеете в виду — что они увеличивают вероятность успеха?

— В исследовании, которое я опубликовал в прошлом году, я рассматривал все масштабные протесты от 1800-го до 2006 года, и наименее успешными были полностью насильственные оружейные конфликты. Вторыми были совершенно ненасильственные протесты. А наиболее успешными были ненасильственные, смешанные с невооруженным насилием. Статистически это движения, достигшие наибольшего успеха.

И мне кажется, что за последние два столетия человеческой истории они были более расширены. На самом деле, довольно редко встречается движение, которое было бы совершенно ненасильственное на протяжении всего своего существования.

— Кроме перехода силовиков, какие другие факторы определят успех движений протеста против авторитарной власти?

— Это сложный вопрос. Я думаю, социологи в своих теориях давно показывали важность мобилизации ресурсов. Чем больше ресурсов оппозиционное движение может обрести и использовать, тем больше шансы на успех. Добывать ресурсы и использовать их, чтобы строить собственные институции, — это важный фактор.

— Наполеон якобы говорил, что на штыках невозможно сидеть. Подтверждают ли это ваши исследования, показывают ли они, что иногда непопулярные режимы действительно могут долго сохраняться исключительно на репрессиях со стороны сил безопасности? Или им все же нужны другие факторы, чтобы остаться у власти?

— Я думаю, здесь очень сложно обобщать. Но если одни и те же люди находятся у власти несколько десятилетий и нет механизма перехода власти, то у людей в правительстве нет понимания, что будет, если что-то случится с лидером или с группой лидеров.

И если люди в правительстве знают, что их лидер — главная фигура, которая представляет большую структуру, они делают все возможное, чтобы его поддержать. Ведь они знают, что кто бы ни пришел потом, произойдут радикальные изменения.

«Аппарат должен посыпаться». Как бывшие силовики расследуют пытки и избиения протестующих. Их возглавляет следователь, сбежавший от КГБ в лес

— Какие стратегии могут использовать люди в оппозиции, в протестном движении, чтобы общаться с такими людьми из власти и сил безопасности? Возможно, те совершали какие-то преступления. Они боятся потерять свои должности, но, возможно, они также боятся наказания.

— Я думаю, важно иметь лидера или нескольких лидеров, которые могут вести переговоры от имени оппозиционного движения. Не только в смысле какой-то иерархической структуры, принимающей решения, но и для того, чтобы иметь возможность сделать какую-то сделку. Ведь часто власти пытаются предложить какие-то уступки, и у оппозиции должен быть способ эффективно работать с политическими вызовами и политическими возможностями.

Но это уже ведет нас в ту сферу исследований конфликтов — которая, по моему мнению, недостаточно разработана, — торга между протестом и государством.

— В долгосрочных кампаниях протеста можете ли вы назвать какие-то успешные стратегии, чтобы минимизировать репрессии?

— Исследования на эту тему свидетельствуют о важности собственных структур для коммуникации. Исторически это было создание радиостанций, доступ к телевидению, печатные издания — листовки, газеты. В сегодняшнем мире это социальные сети. Речь о способах коммуникации с внешними аудиториями: как познакомить людей не только в стране, но и в регионе, а также более широкую международную аудиторию с тем, что происходит в стране на взгляд тех людей, которые добиваются общественных изменений.

Алексей Анисин, декан факультета международных исследований и дипломатии англо-американского университета в Праге. Имеет ученую степень Ph. D. в государственном управлении из британского Университета Эссекса. Основные темы его исследований — социальные конфликты и политическое насилие.

Радыё Свабода

Присоединяйтесь к нам в Viber или Telegram, чтобы быть в курсе важнейших событий дня или иметь возможность обсудить тему, которая вас взволновала.

Комментарии

Правила комментирования

Подписаться
Уведомление о
1 Комментарий
большинство голосов
новее старее
Ответы по тексту
Посмотреть все комментарии
eni.

— Нельзя теоретизировать, прежде чем появятся факты. Неизбежно начинаешь подстраивать факты под свою теорию, а не строить теорию на основе фактов.

Шерлок Холмс