Новости / Общество

«Власть всех травмировала». Разговор с белорусским психологом

25.11.2020, 14:29  / remove_red_eye 4359   / chat_bubble2

Белорусский психолог Игорь Лосев, организовавший помощь пострадавшим во время протестов на волонтерских началах, отмечает, что события, которые начались после президентских выборов, сильно влияют на состояние общества. У силовиков это проявляется в издевательствах над участниками протестов, а у демонстрантов — в невиданных ранее примерах единства и солидарности.

«Власть всех травмировала». Разговор с белорусским психологом

Протест в Гродно, 27 сентября 2020 года, фото svaboda.org

С Игорем Лосевым беседовала Екатерина Прокофьева из русской службы “Радио Свобода”.

– Все удивляются мирному характеру протестов, несмотря на смерть Романа Бондаренко, погибшего после столкновения с группой людей в масках. Как это объяснить с точки зрения психологии? Ведь на насилие существует реакция “бей или убегай”. А тут ни то, ни другое…

– Я думаю, что дело в первую очередь в менталитете, который формируется на жестких механизмах психологической защиты от травм многих поколений. Если мы посмотрим на историю Беларуси за последние 120 лет, мы увидим сплошные конфликты, которые происходили непосредственно на территории страны. Первая мировая война, революции, Гражданская война, советские репрессии, еще одна мировая война, потом опять репрессии, насильственное обрусение, истребление национального самосознания. Этот страх наши бабушки и дедушки передали нам через мам и пап, которые транслируют это своим детям. Страх войны. Вот это знаменитое белорусское “лишь бы не было войны”.

Во-первых, в связи с шоковой травмой, которая сейчас у всей страны, белорусы выбирают третий вид реакции на опасность — «замри». Всего их три: бей, убегай и замри. Хватает смелости на действия первого ряда (выйти на марш), дальше все замирают или разбегаются. Во-вторых, вот это слово, которым мы сами себя называем, «терпимы», на русский оно переводится как «рассудительные, вдумчивые, уравновешенные». Это тоже из менталитета, на это тоже сильно влияет память поколений.

В Беларуси, как мне кажется, очень много людей с шизоидным типом характера. Это люди, склонные замыкаться в себе, для них наиболее характерен такой вид психологической защиты, как рационализация. Возникает стыд и вина от того, что они либо не вышли на протест, либо вышли, но недостаточно последовательно повели себя, либо вышли, попались в лапы омоновцам и сдались без сопротивления. Рационализация помогает все эти болезненные ощущения пережить. Если мы возьмем в руки оружие, говорят они, тогда начнется гражданская война и начнут гибнуть ни в чем не повинные люди.

– То есть, по вашему мнению, происходит оправдание реакции «замри», но очень многие поспорили бы, говоря о том, что все действия белорусских властей как раз направлены на радикализацию протеста, получение хоть какого-то обоснования насилия и правовому дефолту. А мирный характер протеста как раз обеспечивает моральное превосходство над силовиками.

– Верно, это и есть рационализация, защитная реакция второго ряда. Первая и естественная реакция на шоковый удар — это ответные действия. Очень многие и действуют. Они не сидят сложа руки, делают кто что может. Призывают к протестам, создают чат-боты, занимаются волонтерством, собирают деньги, шьют флаги, обеспечивают информационную поддержку. Моя реакция — это волонтерство, я принимаю очень много пострадавших, естественно, бесплатно. Это моя форма служения протеста. Против любого насилия.

– Мы все против, поэтому очень многие люди пытаются понять силовиков, которые бьют своих сограждан. Говорят, что они проходят, возможно, какую-то психологическую обработку. Что стоит за их зверствами, от чего такая злость? Летом протестующие скандировали солдатам, которые стоят в оцеплении: “мы вас защитим!” А теперь лозунги другие. Мы видим невиданную эскалацию насилия, которого уже даже не спишешь на “они выполняют приказ, они давали присягу”. Теперь силовики издеваются над памятью убитого ими же парня, топчут иконки и лампочки. Стелют флаги под ноги в автозаках, чтобы те, для кого бело-красно-белый флаг — символ достоинства, прошлись по нему. Это уже не исполнение приказа…

– Я более чем уверен, что рядовые исполнители точно не задумываются о какой-то целеустремленности политики унижения. Что касается людей в черном, то это не зелененькие мальчики, они свое отслужили и приняли решение идти в ОМОН. Полагаю, что для того, чтобы пойти туда служить, они проходят достаточно серьезный профессиональный отбор, и там есть штатные психологи. Им действительно не нужны там люди, которые имеют достаточно высокий уровень критичности, или люди, склонные к самоанализу.

– Но откуда столько злобы? Что ими движет?

— Ненависть. Они давно хотят выходной и домой. Вместо этого уже три месяца в режиме нон-стоп они живут в казармах, спят в объятиях с дубинками в полном обмундировании, гоняют по всему городу. После идеологической обработки они очень логично переносят эту злость на протестующих, из-за которых они потеряли покой. “Ходят они и ходят. Когда вы уже ходить перестанете? Когда уже можно будет в штатном режиме нести свою службу?” Это изливается в злость, злость — в битье и издевательства. И глобальный высокоинтенсивный страх. Единственный способ справиться с ним — перевести его в такую дикую злость. Она обслуживает этот страх.

– К вам обращались за психологической помощью силовики?

– Один такой человек был, но у них в МВД штатные психологи. Задача у них от командования сделать так, чтобы бойцы были в норме, чтобы они не распускали сопли. Психоэмоциональное их состояние оставляет желать лучшего. Ко мне в основном обращались их жены.

– У нас есть еще пласт людей, которые либо агрессивные сторонники режима, либо просто искренне верят в картинку из 20 наркоманов, которую им показывают по телевизору. Она отличается от той, что за окном, поэтому либо от какой-либо из этих картинок им нужно отказываться, либо приходится игнорировать реальность, что тоже психологически убыточно. Как они себя чувствуют?

– Вряд ли такой человек обратится ко мне. Самый примитивный механизм психологической защиты-отрицание. Если человек сталкивается с невыносимыми переживаниями, то самое первое и простое, что придумывает психика, — этого нет. Человек не самых замечательных интеллектуальных способностей жил себе какой-то привычной жизнью, и тут начинается революция. Его малому миру приходит конец. Он живет в том, что на нашем профессиональном сленге называется «расщепленка» (это когда я на периферии сознания понимаю, кто действительно виноват в происходящем, а вторая часть меня отказывается в это верить, потому что, если в это поверить, то все, что было у меня тщательно построено, рухнет). В этом месте возникает своего рода невроз как способ защитить свое ядро. Это делается абсолютно несознательно.

– Теперь посмотрим на людей, принимающих активное участие в протестах. Как они воспринимают расщепление общества. Есть Мы, которых бьют; значит, есть и они, которые бьют нас; есть те, кто им верят, а есть еще пассивный слой, люди, которые говорят: “Да, ребята, походите, походите, посмотрим, что выйдет из вашей протестной активности. Власть, конечно, так себе, но лично у меня другие планы на выходные. Я потерплю, что нет интернета и что блокированное метро. А вдруг что-то из этого да и выйдет”.

– У этих людей чрезвычайно развиты на генетическом уровне эмоции страха. Им очень трудно сталкиваться со своими страхами. Как правило, они интровертивны и очень сконцентрированы на собственных переживаниях. Многие из них все же рано или поздно переходят в категорию активного протестного электората, по моим наблюдениям.

– Есть очень много людей, которые пострадали от пыток, избиения, как это отразится на обществе?

– У нас только-только начали рождаться дети, которым эти «родовые травмы» не были переданы, как тут же власть снова всех травмировала. Если режим сохранится еще лет на 15, потом прервать эту травму будет очень трудно. Если же произойдет победа протеста, то в свободной демократической стране будут совсем другие ценности и мы скорее проработаем эти травмы.

– С какими наиболее тяжелыми случаями вам приходилось сталкиваться во время вашего волонтерства?

– Очень непростые были моменты. Изнасилованная девушка, которая не могла рассказать о том, что с ней произошло, ни маме, ни своему молодому человеку. Маме от страха, что у нее случится сердечный приступ, а парню от страха, что он пойдет и убьет ментов, за что его тоже убьют или посадят. Или парень, которому в анус засунули дубинку. Если отмечать в общем, то самым частым видом психологической защиты является минимизация. “Ну что там, мне два ребра сломали всего, ухо прострелили. В других вон хуже, мне еще повезло”. Человек минимизирует свои потери, потому что опознавание и обитание этого слишком ужасное. Для родственников пострадавших есть специальные группы. Еще часто сталкиваюсь с тем, что человек считает, что он недостаточно много сделал, потому что сейчас он сидит здесь, а другие — в камерах на улице Окрестина.

– Люди, которые раньше сталкивались с нашей тюремной системой, все как один говорят, что в августе ничего необычного и внезапного не случилось. Эти пытки и издевательства происходили всегда, просто о них не знали. И людям очень трудно справляться с мыслью о происходящем. Я вижу эту боль и растерянность. Кроме того, если раньше кто – то еще радовал себя иллюзией, что существует какое-то безопасное поведение типа «сидеть дома и не лезть на рожон, и тогда тебя не тронут», то после смерти Романа Бондаренко стало понятно, что такого поведения нет.

– Ну да, такая вот горбатая реальность, в которой мы живем. Я, например, прежде чем выйти из подъезда, сначала смотрю в окно, потом смотрю в окошко в дверь. Я надеваю удобную одежду и удобную обувь для того, чтобы, если что, можно было убежать. Я не подхожу близко к проезжей части, голова все время вращается на 360 градусов, как у совы, фиксируя какие-то незначительные детали. Я включен, когда я иду по улице. Если раньше я мог позволить себе ходить с пальцем в носу и смотреть в телефон или думать о чем-то своем, теперь я этого не делаю. Я обращаю внимание на то, как люди стоят на остановках. Они все стоят на остановке пять-шесть метров от проезжей части, потому что мы знаем, что в любой момент к остановке могут подъехать силовики и начать хватать и заталкивать…

– На данный момент уже есть девять погибших парней…

– Я думаю, их гораздо больше.

– Тех, чьи имена нам точно известны: Александр Тарайковский, Александр Вихор, Геннадий Шутов, Никита Кривцов, Константин Шишмаков, Александр Будницкий, Станислав Чур, Денис Кузнецов и Роман Бондаренко. Почему только первая и последняя смерти из этого списка вызвали такой резонанс?

– Первая – потому что она первая. Потому что человек шел с поднятыми руками, и это все видели. Далее произошло определенного рода привыкание, ненависть собиралась, собиралась, пока с внезапной смертью Романа гать не прорвало.

Комментарии

Правила комментирования

Подписаться
Уведомление о
2 Комментарий
большинство голосов
новее старее
Ответы по тексту
Посмотреть все комментарии
eni.

“Каждый твердо убежден в своей объективности, и никто не верит в чужую”

Scroll Up