Автор: Наталья СОЛОМЯНКО, Карина БАРАБАШ

16:14, 26 апреля 2017

Общество

remove_red_eye 3616

Чернобыльские переселенцы: «Это было похоже на войну, только не стрелял никто»

Две семьи, которых Чернобыльская катастрофа заставила бросить родные дома, рассказали о первых днях после взрыва 26 апреля, о переезде на новое место, о горечи потерь и желании вернуться назад.  

Тамара и Владимир Шкурко, переехали в Барановичи в 1991 году из поселка Брагин:

Фото: Юрий ПИВОВАРЧИК

Фото: Юрий ПИВОВАРЧИК

О том, что на ЧАЭС случилось какое-то ЧП, мы узнали сразу: соседи ездили  в тот район за продуктами и рассказали, что случилось что-то страшное, все улицы рядом со станцией заливают пеной. Но что именно  произошло, никто не знал. Были, конечно, те, кто знал – они срочно уехали из Брагина, и на первомайскую демонстрацию пришло гораздо меньше людей. А мы ничего не знали и пошли. И дети наши пошли.

Запомнилось, как встретили двух парней с дозиметрами. Они хохотали и не могли успокоиться – приборы непрерывно пищали. Парни не понимали, что с дозиметрами. Впрочем, никто не понимал, зачем нужно измерять уровень радиации и что такое радиация вообще. Лишь когда начали вывозить людей, живущих рядом со станцией, стало понятно – случилась трагедия. Пошли слухи, что и нас будут отселять.

РЕКЛАМА

Я тогда участвовала в самодеятельности, и наш коллектив, чторбы морально поддержать людей, поехал с концертом в одну из деревень, куда вывозили на отселение. Помню, приехали, а люди все на улице: стесняются идти в чужие дома, сидят на скамейках, а рядом – узелки с вещами. Всю дорогу домой мы с подругами в голос рыдали. Я и сегодня ту картину без слез вспоминать не могу.

Потом начали детей эвакуировать. Наших сыновей Сашу и Диму тоже. Поначалу отвозили в летние лагеря,  потом в санатории. Детей обследовали, каждый день делали анализ крови.

В доме стало пусто, особенно невыносимо было по вечерам, когда муж (он тогда в милиции работал) был на дежурстве. Я постоянно думала: что с сыновьями? Помню, Саша письмо прислал: «Здравствуй, мама. Я видел Диму. У нас брали кровь.  Я не плакал. А Дима, думаю, да». Саше тогда было 10 лет, Диме – 8.

Не знаю, как я тогда с ума не сошла. Это было похоже на войну, только разве что не стрелял никто. Тысячи военных машин проезжали мимо нас на ЧАЭС. В парках мыли деревья, на улицах срезали асфальт и все заливали пеной.

В Брагине мы прожили еще пять лет. Все это время дети были то в санатории, то на оздоровлении за границей. Нам несколько раз в неделю выдавали сгущенку и тушенку. Остальные продукты покупали в магазине.

Когда обследование показало, что здоровье сыновей ухудшается, нас в феврале 1991 года отселили. Мы попали в Барановичи. Из Брагина нам разрешили взять только документы, ценные вещи и смену белья. Все остальное – мебель, вещи – пришлось оставить. Собаку Каштана пристроили у соседей.

В чужом городе сердце постоянно ныло, и через полгода мы поехали навестить родные места. На свой  дом  мы смотрели со слезами, а он на нас – выбитыми окнами. Пошли к соседям. Каштан, увидев нас, стал прыгать, лизать руки и лица. До сих пор плачу, когда вспоминаю, как плакали тогда мои сыновья и просили забрать Каштана в Барановичи. Но забрать собаку мы не могли. Потом каждый год 26 апреля я приходила на работу с фотоснимками нашего дома и Каштана, ставила перед собой на столе и целый день рыдала.

Здоровье особо не беспокоило, только ноги болят и со щитовидкой проблемы.  Постепенно жизнь на новом месте налаживалась. Но каждый год мы  ездим в Брагин. Там похоронены наши родители, а 88-летний отец мужа и сейчас там живет, не хочет никуда  переезжать. На месте нашего дома стоит новый дом, там живет другая семья. И хоть видеть его не так тяжело, как свой полуразрушенный дом, до сих пор боль не проходит.

 

Бронислав и Валентина Двораковские, переехали в деревню Арабовщина в 1990 году из города Наровля:

Фото: Юрий ПИВОВАРЧИК

Фото: Юрий ПИВОВАРЧИК

У нас был большой дом, огород, хозяйство: куры, кабан, две коровы. Мы воспитывали пять детей: старшему было 16 лет,  младшему – полгода. Ходили в лес за ягодами и грибами, часто ездили купаться на Припять. Никто не думал, что все изменится.

В день после взрыва на ЧАЭС я с бригадой работал на полях. Увидел, как в сторону станции едут военные машины, идут солдаты, и спросил, что случилось. Мне спокойно ответили: на станции взорвался реактор. Мы продолжили свою работу.

Вернувшись домой, рассказал про взрыв жене и друзьям, с которыми собирались ехать в «зону» за продуктами – там было дешевле. Друзья испугались, и мы не поехали. А те, кто ездил туда, говорили, что все было залито пеной.

На следующий день нам дали команду идти помогать очищать от радиации фермы и поля. Говорили, чем раньше очистим, тем лучше. О том, что повсюду радиация, не скрывали, но чем она опасна – молчали. Выдали раствор для обработки, и все. Средств защиты не было. Я ходил на работу без выходных.

1 мая всех обязали прийти на демонстрацию. Тем, кто не придет, пригрозили, что не возьмут детей в садик. Люди пошли. О том, что радиация опасна, узнали позже от родственницы-медсестры. Она сказала: детей на улицу не выводить, белье на улице не сушить, с грядок ничего не есть.

Помню, как сосны пожелтели и осыпались, как после дождя на губах оставалась горечь, которую мы заедали мятными конфетами. Лужи были желтыми, но нам говорили, что это пыльца с хвои осыпалась. Через пару месяцев сказали сдать весь скот в колхоз, а женщин и детей стали вывозить в Светлогорск и Нарочь в санатории и пионерлагеря. Старикам и мужчинам тоже предлагали уехать, но многие остались: куда ехать?

Болячки стали «вылезать» примерно через год. Поднималась температура, у младшего сына стала идти кровь из носа. Детей отправили в больницу, меня  – в радиационный центр. Обследовали и сказали, что нужно уезжать из Наровли. Уезжать было некуда.

РЕКЛАМА

Однажды к нам во двор пришли военные: в спецодежде, перчатках, масках, с дозиметром. Замеряли все, потом сказали, что нужно менять крышу: на ней много радиации. Я предложил им овощи с огорода, но они отказались. А мы ели. В магазин привозили продукты только в банках: тушенку, сгущенку, консервы.

Как-то в Наровлю приехали люди из Арабовщины Барановичского района и предложил работу и жилье. Но в квартирах были голые стены, и наши соседи отказались. Я тоже – надеялся, что скоро получу квартиру в Минске. По крайней мере, нам это обещали. Но когда у младшего сына открылось внутреннее кровотечение и врачи сказали, что у него нарушилась свертываемость крови, я поехал в Арабовщину. Устроился бригадиром тракторной бригады, обустроил двухкомнатную квартиру и через три месяца забрал семью. С собой привезли шкаф, посуду, документы и фотографии.

Местные не очень нас любили. Злились, что мы заняли их квартиру и рабочие места. Прижиться на новом месте было сложно. Здоровье после переезда улучшилось, но последствия остались. У дочки отказывают почки, у меня лейкоз, у жены опухоль, сыновья тоже болеют.

Каждый год на Радоницу мы ездим в Наровлю на могилы родных. От нашего дома ничего не осталось. Больно и обидно: потеряли все, что было. Понимаем, что сделали правильно, что переехали. Но если бы сейчас нам сказали, что там безопасно, мы бы вернулись назад.

 

«И через 100 лет люди будут ощущать последствия Чернобыля»

Юрий Бандажевский, белорусский ученый и специалист в области радиационной медицины:

– Чернобыльская авария – это всепланетная катастрофа, серьезность и масштаб которой нужно было понимать, когда все только произошло. Не скрывать реальную угрозу, а действовать. Беларусь нужно было объявлять зоной бедствия. Да, сделать это было гораздо сложнее, чем сказать, что все наладится и через лет тридцать о последствиях никто не вспомнит. Но даже через 100 лет люди не перестанут ощущать на себе последствия Чернобыля. Особенно страдают дети тех, кто сам был ребенком в момент аварии. У них чаще выявляются генетические изменения и нарушения обмена веществ. Я опираюсь на украинские данные (Бандажевский возглавляет в Киеве центр «Экология и здоровье», который занимается изучением воздействия радионуклидов на человеческий организм. – Авт.).  Как обстоят дела в Беларуси,  сказать сложно, но скорее всего, ситуация хуже, так как уровень загрязнения Беларуси гораздо выше.

Пытаясь убедить, что радиация не так страшна, часто показывают стариков, которые до сих пор живут в зараженной зоне. Это люди с сильным геномом, с сильной наследственностью. А их внуки, проживая на гораздо менее зараженных территориях, умирают. Их геном слабее и не выдерживает даже меньшие дозы радиации.

Радиоактивные элементы поступают в организм и вместе с продуктами. Для успокоения людей придумали такое понятие, как «допустимый уровень содержания радионуклидов». На самом деле не существует норм радиоактивных элементов в продуктах. Их там вообще не должно быть. Нужен скрупулезный контроль за качеством продуктов. И заниматься этим должно государство.

Читать также
Комментарии

Правила комментирования

comments powered by Disqus
Scroll Up